მაქს ფრიში - Homo Faber

ხალხი ღლის ადამიანს.

ადამიანების დაყოფა გაბატონებულ და დაბლა მდგომ რასებად, როგორც ამას პატივცემული ჰიტლერი სჩადიოდა, რა თქმა უნდა სისულელეა, მაგრამ აზიელები მაინც აზიელები არიანო...

უცებ ზანგის ქალმა ისე გულიანად გადაიხარხარა, რომ მკერდი პუდინგივით აუთახთახდა. მისმა უშველებელმა პირმა, ხუჭუჭა თმამ, უზარმაზართეთრონებიანმა შავმა თვალებმა აფრიკის გადიდებული სურათი მომაგონა.

რომანები ჩალის ფასად არ მიღირს, სიზმრებზეც ამ აზრის გახლავართ.

პროპელერი გაშეშებული ჯვარივით კიდია მოწმენდილ ცაზე.

როცა ერთხელ შეუძლებელი რამ ხდება, უცნაური და ზებუნებრივი არაფერია, როგორც ეს უმეცარ ადამიანებს უნდათ, რომ იყოს. როცა ვლაპარაკობთ შესაძლებელზე, მაშინ ხომ თავისთავად ვგულისხმობთ შეუძლებელსაც, როგორც შესაძლებლის ზღვარს. და როცა ეს შეუძლებელი მოგვევლინება, არავითარი საფუძველი არა გვაქვს შევძრწუნდეთ ან გავოცდეთ, ან მისტიფიკაციათ მივიჩნიოთ ის, რაც მოხდა.

დიდად ვაფასებ ჭადრაკს. საათობით შეგიძლია ხმა არ ამოიღო. არც სხვისი ლაპარაკის მოსმენაა აუცილებელი. უყურებ დაფას და უზრდელობად სულაც არ ითვლება, თუ შენი პარტნიორის ახლო გაცნობის სურვილს არ გამოამჟღავნებ და მთელი გულისყური თამაშზე გექნება გადატანილი.

წარღვნამდელი ცხოველები გადაშენდნენ, ხელახლა რატომ უნდა გამოვიგონო ისინი? ძალიან ვწუხვარ, მაგრამ ვერც გაქვავებულ ანგელოზებს ვხედავ და ვერც დემონებს, ვხედავ იმას, რაც არის: ვხედავ ეროზიის ჩვეულებრივ ფორმებს, ვხედავ ქვიშაზე გაწოლილ საკუთარ ჩრდილს, მაგრამ მოჩვენებებს კი არა. რა საჭიროა ქალური მგრძნობიარობა? მე ვერც წარღვნას ვხედავ, ვხედავ მხოლოდ მთვარით განათებულ ქვიშას.

მხოლოდ იმისათვის, რომ მღელვარება განვიცადო, სისულელეებს ვერ გამოვიგონებ.

აივის, როგორც ყველა ქალს, მხოლოდ ის აინტერესებს, რას განვიცდი მე. თუ აღარაფერს განვიცდი, ყოველ შემთხვევაში, რას ვფიქრობ.

ადამიანები დიდი ახირებულები არიან.

ინდუსტრიალიზაცია მომაკვდავი რასის უკანასკნელი სახეობაა, მათთვის ცხოვრების დონე ცხოვრების აზრის მაგივრობას სწევს.

პირველყოფილი საზოგადეობა სიკვდილის დაძლევას ცდილობდა, როცა ადამიანის სხეულს აქანდაკებდა, ჩვენ კი იმით ვებრძვით სიკვდილს, რომ ადამიანის შემცვლელებს ვქმნით. ტექნიკა მისტიკის ნაცვლად!

ხომ შეიძლება რაღაც მხოლოდ იმიტომ მოგწონდეს, რომ სადღაც ერთხელ უკვე გინახავს.

ასე ვიცი, საკუთარი თავი შემზიზღდება, თუ შევამჩნევ, რომ სხვას ტვირთად ვაწვები.

იმას რა სჯობია, მარტო რომ გაიღვიძებ და სიტყვის თქმა არ მჭირდება. არსებობს სადმე ისეთი ქალი, რომელიც მიხვდება ამას?

სინაზე საღამოს შესაწყნარებელია, მაგრამ სინაზე დილით ნერვებს მიშლის ხოლმე.

დილით გრძნობის გამომჟღავნებას ვერც ერთი მამაკაცი ვერ იტანს, ამას სჯობია, შენი ხელით რეცხო ჭურჭელი!

მასწავლებლის ცოლი იმავე ზაფხულს გარდაიცვალა და მეც ისე დამავიწყდა იგი, როგორც წყურვილის მოსაკლავად სადმე დალეული წყალი გავიწყდება კაცს.

მხოლოდ გონებაშეზღუდულ ადამიანს არ შეუძლია ხელოვნების ქმნილების აღქმა!

ვერ ვიტან, როცა მკარნახობენ, რა უნდა შევიგრძნო.

თვითმკვლელობა მე საქმედ არ მიმაჩნია, ეს ხომ არ ცვლის იმ ფაქტს, რომ ამქვეყნად არსებობდი.

ჩვენ არ ძალგვიძს ცხოვრება მკლავებში მოვიმწყვდიოთ.

მამაკაცს ურჩევნია, ქალი მისთვის გამოცანა იყოს და თვითონვე დატკბეს საკუთარი დაბნეულობით.

სანამ ღმერთი მარტო მამაკაცია და არა წყვილი, ქალის ცხოვრება, ჰანას თქმით, ისეთივე საცოდავი დარჩება, როგორიც დღეს არის.

მე რომ მკითხო, იმაზე კარგი არაფერია, როცა ადამიანი თავის ჭკუაზე ცხოვრობს.

ვლაპარაკობდი, რადგან დუმილი, ჩემი აზრით, უფრო აუტანელია.

ჩემი აზრით, რაღაც მომავალი ყოველთვის არსებობს, სამყარო ხომ არ გაჩერდება, ცხოვრება წინ მიდის შეუჩერებლად.

ჩემი შეცდომა ის არის, რომ ჩვენ, ტექნიკოსები, ვცდილობთ სიკვდილი უგულებელვყოთ. სიტყვასიტყვით: შენ ცხოვრებას უყურებ არა როგორც ერთ მთლიან ფორმას, არამედ როგორც შესაკრებთა ჯამს, ამიტომ უგულებელყოფ სიკვდილსაც და დროსაც. ცხოვრება არის დროის ფარგლებში მოქცეული ფორმა.

ჩვენ არ ძალგვიძს ასაკის უგულებელყოფა, თუნდაც საკუთარი შვილები შევირთოთ ცოლად.

ადამიანმა ყოველთვის იცის, როგორ გამოიყურება, უფრო სწორად, როგორ შეიძლება გამოიყურებოდეს.

ამქვეყნად ყოფნა სინათლეში ყოფნას ნიშნავს.

იყო მარადიული, ნიშნავს, არსებობდე ამქვეყნად.

Когда отступили воды Босфора (Орхан Памук - Чёрная книга)

Нет ничего более удивительного, чем жизнь. Кроме слова. - Ибн Зерхани 

Вы обратили внимание на то, что воды Босфора отступают? Не думаю. Кто из нас нынче читает, кому интересно знать, что происходит в мире, где люди убивают друг друга с радостью и энтузиазмом детей, пришедших на праздник? Даже статьи известных журналистов мы читаем в толчее на пристанях, прижатые друг к другу в автобусах или трясущихся маршрутках, когда буквы дрожат и сливаются. Вот что я прочитал во французском геологическом журнале: оказывается, температура воды в Черном море повышается, а в Средиземном — понижается. Поэтому морские воды стали заполнять придонные ямы, и в результате возникших тектонических колебаний дно Гибралтара, Дарданелл и Босфора начало подниматься.

Мы недавно разговаривали с рыбаком на берегу Босфора, и он рассказал, что его лодка, которую он раньше держал на воде, бросая якорь на цепи длиной в высоту минарета, сейчас оказалась на суше; рыбак спросил: «Неужели наш премьер-министр совсем не интересуется подобными вещами?»

Этого я не знаю. Я знаю, что ждет нас в ближайшем будущем, если процессы, о которых я прочитал, будут продолжаться. Совершенно очевидно, что через некоторое время райское место, которое мы называем Босфором, превратится в черное болото, посреди которого облепленные глиной остовы галеонов будут выглядеть как скалящие зубы привидения. Нетрудно предположить, что в конце жаркого лета это болото местами высохнет и превратится в глинистое дно скромной речки, снабжающей водой маленький поселок, а на окрестных холмах, орошаемых бурно стекающими нечистотами, вырывающимися, как водопады, из тысяч широких труб, будет зеленеть трава и даже расти ромашки. Девичья башня (Дозорная башня на Босфоре, построена в 410 г. до н. э) на холме превратится в устрашающее сооружение, вознесясь над этой глубокой мрачной лощиной.

Я представляю себе новые кварталы, которые начнут строиться на этом глинистом пустыре, прежнем «проливе», под наблюдением муниципальных чиновников, бегающих туда-сюда с квитанциями за уплату штрафа: лачуги, палатки, бары, увеселительные заведения, луна-парки с каруселями, игорные дома, мечети, обители дервишей, помещения марксистских фракций, ателье по изготовлению некачественных пластмассовых изделий и чулочные фабрики… Среди этого невообразимого беспорядка будут торчать остовы лежащих на боку судов, оставшиеся от «Ширкети Хайрие» (Старинная судостроительная турецкая фирма), крышки от бутылок и поля аурелий… Наряду с американскими трансатлантическими пароходами, оказавшимися на суше в день мгновенно отступивших вод, здесь можно будет увидеть скелеты кельтов и ликийцев, застывших с открытыми ртами, молящихся неведомым древним богам среди поросших мхом ионических колонн. Я могу предположить, что эта новая цивилизация, которая возникнет среди облепленных мидиями византийских сокровищ, серебряных и жестяных вилок и ножей, винных бочек, пролежавших тысячу лет, бутылок из-под газированной воды и остовов остроносых галер, получит топливо для своих печей и обогревателей из старого румынского нефтяного танкера, винт которого увяз в иле. В этой проклятой яме, поливаемой бурными потоками темно-зеленых нечистот всего Стамбула, среди вырывающихся из старых подземелий ядовитых газов, топкой глины, трупов дельфинов, меч-рыбы и камбалы, среди крыс, открывших для себя новый рай, распространятся эпидемии совершенно новых болезней; это главное, к чему мы должны быть готовы. Я знаю и предупреждаю: никто не убережется от трагедий, что произойдут в тот день в этом опасном районе, который будет огорожен колючей проволокой и объявлен запретной зоной.

С балконов, где когда-то наслаждались сияющей луной, серебрившей шелковые воды Босфора, мы будем теперь наблюдать свет голубоватого дыма от костров, на которых в спешке сжигают оставшихся незахороненными покойников. Мы почувствуем щекочущий ноздри, резкий, смешанный с плесенью запах мертвецов, гниющих по берегу Босфора, на столах, за которыми когда-то мы пили ракы (Турецкая виноградная водка с анисом), вдыхая одуряющий аромат багряника и женских рук. А на набережных, где рядами выстраивались рыбаки, мы не услышим больше дивных весенних песен птиц и шума перекатывающего свои воды Босфора: будут раздаваться лишь крики тех, кто схватил мечи, кинжалы, ржавые сабли, пистолеты и ружья, некогда выброшенные в воду из страха перед длящимися тысячу лет повальными обысками, и бьется теперь в смертельной схватке. Стамбульцы из прибрежных районов, которые раньше, возвращаясь домой, открывали настежь окна автобусов, чтобы, вдохнув морской воздух, снять усталость, теперь, напротив, будут затыкать автобусные окна газетами и тряпками, чтобы не просачивался запах ила и гниющих мертвецов, и будут стараться не смотреть вниз, в пугающую тьму, освещенную кострами. Из прибрежных кофеен, где продавали много халвы и воздушных шаров, мы будем наблюдать не праздничную иллюминацию, а кроваво-красный свет взрывающихся мин, взлетающих на воздух вместе с любопытными ребятишками. Те, кто зарабатывал на хлеб, собирая на песчаном берегу выброшенные бурным морем византийские монеты и пустые консервные банки, отныне будут торговать скарбом из деревянных домов, некогда стоявших в прибрежных поселках; в глубине бывшего Босфора можно будет найти кофемолки, покрытые водорослями, часы с кукушками, черные фортепиано в броне из мидий. В один из таких дней я проскользну за колючую проволоку, чтобы найти черный «кадиллак».

Черный «кадиллак» был гордостью одного бандита из Бейоглу (язык не поворачивается сказать «гангстер»), за похождениями которого я следил тридцать лет назад, когда был начинающим корреспондентом, и двумя фотографиями которого, где он был изображен у входа в принадлежащий ему стамбульский притон, я восхищался. Такие автомобили в Стамбуле в то время были только у железнодорожного магната Дагделена и табачного короля Маруфа. Мы, журналисты, сделали из бандита героя, рассказ о последних часах его жизни мы печатали с продолжением в течение недели: в полночь он был окружен полицией, вместе со своей возлюбленной прыгнул в машину и — по одной версии, под влиянием наркотиков, а по другой — сознательно (так разбойник направляет коня к пропасти) — повел «кадиллак» к мысу Акынты и ринулся, не раздумывая, в черные воды Босфора. Я примерно знаю, где может находиться этот «кадиллак», который много дней искали на дне и не нашли подводники; о нем быстро забыли и журналисты, и читатели.

Он должен лежать там, в глубине вновь образовавшейся лощины, ранее называемой «Босфором», где можно наткнуться на башмаки семисотлетней давности, ставшие жилищем для раков, на сапог, на верблюжьи кости, бутылки с запечатанными в них письмами, адресованными неизвестным возлюбленным; или там, позади холмов, заросших губками и лесами из мидий, среди которых сверкают алмазы, серьги, крышки от газировки и золотые браслеты; он может покоиться в песке, неподалеку от лаборатории по производству героина, оборудованной на скорую руку в остове сгнившей баржи, там, где устрицы обильно орошены кровью коней и ишаков, зарезанных подпольными изготовителями колбас.

Разыскивая машину в безмолвии этой тьмы, пропитанной трупным запахом, прислушиваясь к сигналам автомобилей, проносящихся вдали по асфальтированной дороге, которая называлась прежде приморской, а теперь больше походит на горную, я увижу скрюченные кости дворцовых заговорщиков, все еще лежащих в мешках, в которых они задохнулись, и скелеты православных священников, вцепившихся в свои кресты и жезлы. Потом мне попадется затонувшая английская подлодка: она должна была торпедировать пароход «Гюльджемаль», перевозивший солдат с набережной Топхане в Чанаккале (Порт в проливе Дарданеллы), но винт ее запутался в рыбачьих сетях, а нос ударился в скалу, поросшую водорослями; глядя на голубоватый дымок, поднимающийся из перископа, я пойму, что теперь он используется как печная труба, что скелеты англичан с открытыми от недостатка кислорода ртами выброшены из лодки, а наши соотечественники, сидя в обитом бархатом кресле капитана, пьют из чашек китайского фарфора чай, освоившись со своим новым убежищем, изготовленным в мастерских Ливерпуля. В темноте, подальше, валяется ржавый якорь броненосца из эскадры кайзера Вильгельма. Мне подмигнет перламутровый экран. Я наткнусь на остатки разграбленной генуэзской казны, короткоствольную пушку с забитым грязью жерлом, облепленные мидиями изображения некоторых исчезнувших государств и народов, стоящую вертикально латунную люстру с разбитыми лампочками. Шагая по глине и камням, постепенно опускаясь все ниже, я увижу скелеты прикованных к веслам рабов, уставившихся на звезды. Ожерелье, застрявшее в водорослях. Возможно, я не обращу внимания на очки и зонтики, но несколько мгновений буду внимательно и боязливо смотреть на рыцарей-крестоносцев, восседающих с оружием и в доспехах на скелетах все еще упрямо стоящих на ногах коней. И тогда я с ужасом пойму, что скелеты крестоносцев с оружием и в полной экипировке, заросшей ракушками, ждали черный «кадиллак», который теперь стоит рядом с ними.

Медленно, с опаской, словно прося разрешения у охранников-крестоносцев, я подойду к черному «кадиллаку», освещаемому мерцающим, неясным, неизвестно откуда идущим светом. Я попытаюсь открыть дверцы «кадиллака», но машина, облепленная мидиями и морскими водорослями, не подчинится мне; зеленоватые окна также окажутся заклиненными. Тогда, вынув из кармана шариковую ручку, я попытаюсь расчистить ею слой водорослей фисташкового цвета на одном из окон.

В полночь я зажгу спичку в этой пугающей, волшебной тьме и — в металлическом отсвете красивых, все еще сверкающих, как броня крестоносца, руля, никелированного счетчика и корпуса часов — увижу, как сидящие на переднем сиденье бандит и его возлюбленная целуются, обнимают друг друга тонкими, в браслетах руками, пальцы которых унизаны кольцами. Не только челюсти, сами их черепа будут слиты в нескончаемом поцелуе.

И тогда, не зажигая больше спичек, глядя на огни города, я подумаю, что это лучший способ встретить смерть в момент катастрофы; я с горечью крикну далекой любимой: дорогая моя, милая, печальная моя, страшный миг настал, приди ко мне, где бы ты ни была: в прокуренном кабинете, на кухне, пропахшей луком, в голубой неубранной спальне — пора, приди ко мне; вот он, предсмертный миг, так давай же крепко обнимем друг друга в тихой полутемной комнате с задернутыми занавесками, чтобы забыть о приближении страшной катастрофы.

Орхан Памук - Чёрная книга | ორჰან ფამუქი - შავი წიგნი

Он хотел бы прогуляться под ивами, акациями и вьющимися розами в запретном для него саду памяти Рюйи, погруженном в покой сна…

Утром море было спокойным, лодка белой, лодочник, всегда один и тот же, дружелюбным.

Нет ничего более удивительного, чем жизнь. Кроме слова - Ибн Зерхани

Потерянной ее считать нельзя, потому что мы знаем, где она упала в проли.

Он был доволен, что она оказалась не в закрытом саду своей памяти, а в доступном мире.

Когда у него спрашивали что-нибудь, он считал, что, раз спрашивают, значит, это где-то есть.

Обычно уезжают потому, что для этого есть повод. А 6 поводе вас извещают. Вам предоставляют право возразить. Ведь не уезжают же вот так. Нет, это чепуха -  Марсель Пруст

Тридцать два года назад он описал, какими будут его похороны, двадцать лет назад он боялся, что они будут такими, как он описал. Были они именно такими.

Он выглядел как английский джентльмен, у которого нет денег; впрочем, не знаю, можно ли быть джентльменом без денег.

Я бы не сказал, что умный зверь кошка — неблагодарная; она просто знает, что нельзя доверять писателям, любящим собак.

Читай мало, но с наслаждением, будешь выглядеть более начитанным, чем те, кто читает много, но без удовольствия.

Дай почувствовать, что у тебя есть тайна, и тебя будут любить женщины;

Большинство людей, — объяснял он, — не замечают сути вещей только из-за того, что они под носом, а видят и замечают второстепенные особенности, причем лишь потому, что они не бросаются сразу в глаза.

Каждая история является историей потому, что не похожа на другую.

человек был счастлив, так-как сознательно жил именно той жизнью, какой хотел.

или из квартала публичных домов, где время, проведенное с проститутками, лишь усилило чувство одиночества.

Удивительно, что никто из ожидающих прихода великого Спасителя, мечтающих об этом приходе, не мог представить себе Его лица.

если вселенная снов, называемая нами миром, это дом, куда мы входим неосознанно, как лунатики, то литературы можно уподобить стенным часам, развешанным в комнатах этого дома, к которому мы хотим привыкнуть. И в таком случае: 1. Глупо говорить, что какие-то из этих часов, тикающих в комнатах дома снов, показывают время правильно, а какие-то — неправильно. 2. Глупо говорить, что какие-то из часов спешат на пять часов, потому что, по той же логике, они могут опаздывать на семь. 3. Если какие-то часы показывают без двадцати пяти десять, а через некоторое время без двадцати пяти десять покажут другие часы, глупо делать вывод: вторые часы подражают первым.

А поскольку надежда нужна, как хлеб, люди верят.

Надежда, как и Коран, питает не только духовную, но и мирскую нашу жизнь, ибо надежду и свободу мы ждем оттуда же, откуда ждем хлеб.

а когда не будет истории, в которую все верят сообща, у каждого появится своя история, каждый будет верить в нее и захочет ее рассказать.

ведь если я не являюсь самим собой, я становлюсь таким, как они хотят, а я не хочу быть тем человеком, каким они хотят меня видеть, и я ничего не буду делать, чтобы стать тем невыносимым человеком, каким они хотят, чтобы я был, лучше пусть меня совсем не будет.

самая важная проблема жизни каждого человека — возможность или невозможность быть самим собой.

Некоторые вещи мы просто не помним, а про некоторые вещи мы даже не помним, что не помним их. Их надо найти!

Все убийства, — сказал в тот вечер Джеляль, — как и все книги, повторяют друг друга.

важно не создать нечто совсем новое, а вытащить из забвения то гениальное, что создавали тысячи умов на протяжении тысячелетий и на основании этого сказать что-то свое.

Цифры не всегда разговаривают, иногда они молчат.

Наиболее развитая форма звука есть слово; высокое понятие, волшебство, называемое «словом», состоит из букв. Буквы, означающие как смысл и суть бытия, так и образ Аллаха на земле, можно отчетливо рассмотреть на человеческом лице.

До чего же красив Стамбул! Оказывается, окна моего бронированного «шевроле» не пропускали не только пули, но и настоящую жизнь города.

оттого, что не мог ничего сказать, мне самому было страшно, и оттого, что мне было страшно, я не мог ничего сказать.

люди у нас бедны оттого, что всю жизнь их учат быть бедными, а не богатыми.

Тот, кто хочет отправиться строить новый мир, должен сначала увидеть буквы на своем лице.

Что есть чтение, если не постепенное постижение сознания другого человека?

он просто смотрел на свое лицо, как на старое пальто, к которому привык, надевая его каждый день, как на привычное зимнее утро или старый зонтик, на который смотрят, не замечая его.

Я тогда настолько привык жить с самим собой, что не замечал своего лица.

но поскольку нам стыдно перед Западом, мы время от времени устраиваем выборы и ходим голосовать, чтобы иметь право сказать иностранным журналистам, что мы похожи на европейцев.

Это вовсе не означает, что у нас нет надежд и никакого пути спасения. Путь спасения есть.

Для того чтобы нам быть самими собой, совершенно не обязательно хранить парики, съемные бороды, исторические костюмы.

Наш мир-единый мир, он не разорван на части. Внутри этой вселенной есть еще другая вселенная, но это не мир, скрытый за декорациями, как на Западе: приподними занавес, и увидишь истину. Наш скромный мир-повсюду, центра у него нет, на картах он не обозначен. Вот это и есть наша тайна; потому что понять это трудно, очень трудно.

Стамбул — это очень большая, необъяснимая страна.

Когда-то в нашем городе жил Наследник, открывший, что главное в жизни человека — это возможность или невозможность быть самим собой.

Наследник Осман Джалалиддин Эфенди знал, что на этой земле, на этой проклятой земле, самая важная проблема для человека — это возможность быть самим собой, и если эта проблема не будет решена как должно, все мы обречены на катастрофу, поражение, рабство.

Но поскольку она была единственной женщиной, которой я с легкостью открыл сердце, я тут же влюбился в нее.

нет ничего более удивительного, чем жизнь. Кроме слова. Кроме утешительного слова.

Destino

Destino is an animated short film released in 2003 by The Walt Disney Company. Destino is unique in that its production originally began in 1945, 58 years before its eventual completion. The project was originally a collaboration between American animator Walt Disney and Spanish Surrealist painter Salvador Dalí.



Destino - Walt Disney & Salvador Dali from Qefcho on Vimeo.

ინტერვიუ საკუთარ თავთან - ჯიმ მორისონი

მგონია, რომ ინტერვიუ ხელოვნების ახალი ფორმაა, საკუთარ თავთან ინტერვიუ კი - შემოქმედობითობის არსი. კითხვების დასმა შენი თავისთვის პასუხების პოვნის მცდელობაა. მწერალი უბრალოდ პასუხობს უსასრულო კითხვების სერიებს.

ეს იგივეა, რაც სასამართლოს მოწმის ადგილიდან პასუხების გაცემა. ეს ის უცხო არეა, სადაც ცდილობ და არკვევ რაღაცას, რაც წარსულში მოხდა და პატიოსნად ცდილობ გახსოვდეს, რას ცდილობდი. ეს არის გონების უმაღლესი დონის ვარჯიში. ინტერვიუ ხანდახან იმის საშუალებასაც მოგცემს, რომ საკუთარი გონება კითხვებით დაიმშვიდო, რაც ჩემთვის ხელოვნების არსს წარმოადგენს. ინტერვიუ ასევე შეგაძლებინებს სცადო და თავიდან მოიცილო ყველაფერი მხოლოდ შენი, საკუთარი. ამისთვის ის მკაფიოდ, ფაქიზად, აზრთან მიახლოებით უნდა გადმოსცე... და არავითარი მასხარაობა. ინტერვიუს წინა ფორმები იყო აღსარება, დებატები და ჯვარედინი დაკითხვა. ერთხელ რომ იტყვი რამეს, სიტყვასიტყვით ვეღარ გაიმეორებ. გვიანი იქნება. ეს ძალიან ეგზისტენციალური მომენტია.

თითქოს სრულიად ვემორჩილები ხელოვნებისა და ლიტერატურის თამაშებს; ჩემი გმირები მხატვრები და მწერლები არიან.

ყოველთვის მინდოდა მეწერა, მაგრამ სულ მიმაჩნდა, რომ კარგად არაფერი გამომივიდოდა, სანამ ხელი უბრალოდ არ აიღებდა კალამს და თავისით არ დაიწყებდა მოძრაობას, ჩემი ძალისხმევის გარეშე, ავტომატურ წერასავით. მაგრამ ეს არ მომხდარა.

რა თქმა უნდა, შევქმენი რამდენიმე ლექსი. მგონი, მე-5 ან მე-6 კლასში დავწერე ლექსი სახელად „პონი ექსპრესი“ - ჩემი პირველი ლექსი, რამდენადაც მახსოვს, რაღაც ბალადის მსგავსი იყო. მაგრამ ჩემსას მაინც ვერ მივაღწიე.

„ცხენის განედები“ რომ დავწერე, საშუალო სკოლაში ვსწავლობდი. უამრავ რვეულს ვაწარმოებდი საშუალო სკოლისა და კოლეჯის პერიოდში, მაგრამ სწავლა რომ მივატოვე რაღაც სულელური მიზეზის გამო - იქნებ ეს ბრძნული ნაბიჯიც იყო - ყველაფერი გადავყარე... იმ ბლოკნოტებში ყოველ ღამე ვწერდი. მაგრამ, იქნებ რომ არ გადამეყარა, ვერც შემექმნა ვერაფერი ორიგინალური - რადგან ის ნაწერები ძირითადად ნაკრები იყო იმ ყველაფრისა, რაც მანამდე წამეკითხა ან გამეგონა, წიგნიდან ამოღებული ციტატების მსგავსი. მგონია, ისინი რომ არ მომეცილებინა თავიდან, ვერასდროს ვერ გავთავისუფლდებოდი.

იცით, ნამდვილი პოეზია არაფერს ამბობს, ის უბრალოდ შესაძლებლობებს განიხილავს. ყველა კარებს აღებს, და იმაში შეგიძლიათ შეხვიდეთ, რომელიც შეგეფერებათ.

...ამიტომაც მხიბლავს ასე პოეზია - ის ხომ მარადიულია. სანამ ადამიანები არსებობენ, მათ ემახსოვრებათ სიტყვები და მათი კომბინაციეიბი. ჰოლოკოსტისაგან სხვა ვერაფერი გვიხსნის - მხოლოდ ლექსები და სიმღერები. ვერავინ დაიმახსოვრებს მთელ რომანს. ვერავინ აღგიწერს ფილმს, სკულპტურას, ნახატს, მაგრამ მანამდე, სანამ კაცობირიობა იარსებებს, გაგრძელდება პოეზია და სიმღერები.

თუ ჩემი პოეზია რამის მიღწევას ისახავს მიზნად, ეს ხალხის გათავისუფლებაა იმ შეზღუდული საზღვრებისგან, რომლიდანაც იყურებიან და გრძნობენ.

ჯიმ მორისონი - „უდაბნო“, გამომცემლობა „არტანუჯი“, 2013წ.

Ryūnosuke Akutagawa about Paul Gauguin

პოლ გოგენი - ავტოპორტრეტი, 1891 წ.

"ეს კი წმინდა სტრინდბერგის მეგობარი ფრანგი მხატვარია. მან თავისი მრავალშვილიანი ცოლი მიატოვა და თოთხმეტი წლის ტაიტელი გოგონა შეირთო... მის დაბერილ ძარღვებში მეზღვაურის სისხლი ჩქეფდა. ერთი მის ტუჩებს შეხედეთ, ისინი თითქოს დარიშხანს თუ რაღაც მის მსგავს ნივთიერებას დაუჭამია" - რიუნოსკე აკუტაგავა,"წყლის კაცების ქვეყანაში", 1927წ.

ფრანც კაფკა - პრომეთე

William Tucker - Prometheus for Franz Kafka

პრომეთეს შესახებ ოთხი თქმულება მოგვითხრობს: 

პირველის თანახმად, ის კავკასიონზე იქნა მიჯაჭვული, ვინაიდან მან ღმერთებს ადამიანებთან უღალატა, ღმერთებმა კი არწივები მიუგზავნეს, რომლებიც მას მუდმივად ხელახლა მზარდ ღვიძლს უძიძგნიდნენ.

მეორეს თანახმად, პრომეთე, მკორტნავი ნისკარტებით მიყენებული ტკივილისაგან სულ უფრო ძალუმად ეკვროდა კლდეს, ვიდრე მას არ შეურთდა.

მესამეს თანახმად, ათასწლეულების მანძილზე მისი ღალატი მივიწყებას მიეცა, ღმერთებს მიავიწყდათ, არწივებს, თავად მას.

მეოთხეს თანახმად, უსაფუძვლოდ ქმნილობის გამო დაღლილობამ იძალა. ღმერთები დაიღალნენ, არწივები დაიღალნენ, დაღალული ხორცდებოდა იარა.

დარჩა აუხსნელი კლდოვანი მთა. თქმულება აუხსნელის ახსნას ცდილობს და რადგან ის სიმართლის საფუძვლიდან მომდინარეობს, კვლავ აუხსნელად უნდა დასრულდეს.



Franz Kafka - Prometheus from Qefcho on Vimeo.